|
Ю. Зыков
ВРАТА НЕБЕСНЫЕ
(маленькая фантазия о событиях давно минувших лет)
страница 2 >>
Эх,
Михайло, Михайло! И что ж ты, рыжий пес, наделал! Ни стыда в тебе
нет, ни совести. И что тебе не жилось? Нетто не любили тебя, не
лелеяли? Сам горный начальник за ручку жаловал да светлой головушкой
прозывал.
Шел солнечный богатырь с котомкой по сурову лесу да
думу горькую думал, и даже конопушки на его круглом лице темнели от
предстоящего испытания... А может, это просто тучки-кучеряшки тоску
наводили? Выйдет из-за перевала ветерок-говорунок, побаит разны
сказочки, свистнет, как соловей-разбойник, да и разгонит темную
смуту и на небе, и на сердце. Вон как разъярился — к дальним сопкам
полетел. Встретится там со своими дружками-варнаками — другими
ветрами, — наиграется вволю, отдохнет чуток — и дальше.
Вспомнились Михаиле те места — куда часто наведывался
за брусникой да голубикой, а где пониже, поболотистее, морошкой
разжиться можно было, клюкву, но первому морозцу посбирать. А
благодать-то на вершинках какая! Всё на много верст видно: и кряжи
гор, и дальние голубые-голубые, а в непогоду синие, озера.
Вершинки-то безлесые. Есть, правда, махонькие березки, не дают им
буйны хороводы вьюг подняться. Так и растут, но много лет за скалы
цепляясь, за каменьями хоронясь. Крошечные, искривленные,
точь-в-точь, как Ефимка-юродивый... Из-за Ефимки он и бредет здесь
по диким урманам, ночуя под лапищами елок, у студеных ключей. Хорошо
кремешками да трутом запасся — костерок можно соорудить, ушицы
сварганить — вон ее, рыбы-то, кишмя кишит.
* * *
Ефимка появился при заводе недавно. Неведомо откуда и
как. Днем вертелся возле каменного собора, с темнотой пропадал. Где
спал-проживал, тоже неизвестно. Был он смешон, жалок, уродлив, но
сорванцы-мальчишки в нем души не чаяли, когда он что-то болтал на
тарабарском языке. Собравшись вкруг Ефимки, заводская голытьба то
покатывалась со смеху, то, нахохлившись, замирала. Взрослый
мастеровой люд степенно проходил мимо мальчишеских посиделок: пущай
побалуются, посмеются. Недолго осталось — скоро и им лямку тянуть
придется. Иной кинет монетку Ефимке - жаль дурачка. Были и такие,
что морщились и отворачивались: принесло откель-то страхолюдину.
Только таких было немного: известно, на Руси дурачков святыми
считают.
Михайло бы сроду и не обратил внимания на Ефимку, да,
случаем проходил мимо притихших ребятишек, прислушался — о чём это
пацан баит?
— Мне матушка моя, ведьма, говорит — изымать тебя,
херувимчик, из нашей нечистой силы надо. Добренький больно! Зачем
вот метлу спёр? Старателя пожалел, что не туда заведу? — А я эту
метлу и не для того вовсе взял, а узнать хотел, как она в небо
поднять может? Камень такой в черенке есть...
Загоготала мальчишеская орава. Не удержался и Михайло
— ох, выдумщик! Но, увидев бирюзово-зеленые, нечеловечески-грустные
глаза Ефимки, спрятал усмешку, и еще раз оглядел нескладное
тщедушное тельце то ли старого мальчика, то ли маленького старичка.
— А дальше? — уже серьезно спросил мастер Михайло.
— Узнал, почему метла летает?
Шико-дрыко-мемелико-крендель-бубель-кирасор...
Золото-молото-долото-колото, драй-цвай-ферц... — закривлялся Ефимка
и высунул язык...
Так под хохот мальцов и удалился Михайло, подивившись
услышанному и увиденному: «Ужель и вправду дурачок? А может, не
дурачок? Может, это он нас дурачит?»
* * *
Остановился Михайло, огляделся: не проворонил метку?
Вроде бы рановато по времени. А вот рот набить чем-нибудь не
помешает, чуток заморить червячка, а к вечеру пир устроить можно.
Присел на поваленную березу, развязал котомку. Осторожно достал
завернутые в тряпицу булатные полоски, развернул их, полюбовался
чудным узором и вновь уложил на место... Вздохнул... Не зря ли
послушался Ефимку?
Размоченный сухарь да головка лука, посыпанного
солью,— что может быть приятнее для усталого странника. И вот снова
петляет едва заметная тропа-кружелица, то уходя в глухие дебри
ельника, то теряясь в каменных реках, стекающих с вершин. Михайло
всегда поражался этим застывшим волнам: как так можно? Превратить
струи в камни? Или хозяйка-вода несла эти глыбищи да утекла, не
справившись с их тяжестью? А впрочем, и себя он ощущал чем-то
похожим на буйную когда-то воду, от которой остался слабенький
ручеек. Там, в заводе, — его камни-задумки, которые он так и не
огранил. Но ежели Ефимка не обманул...
* * *
Рубленые домишки чернели покосившимися тенями на фоне
красно-желто-сиреневого заката. Пустынно было на улицах — работный
люд спать ложился рано, и только близ дома Михаилы брехали две
отощавшие собачонки. В человечке, отмахивающемся от них, узнал
Михайло Ефимку.
— Цыть, отребье шелудивое, — прикрикнул на дворняг. —
Ефимка, аль в гости пришел? Спасибо, мастер Михайло, помог ты мне от
нечистой силы избавиться
— Это про собак-то?
— Не собаки это, мастер Михайло, шурум-бурумчики.
Долго искали
меня, да вот добрались. Ежели бы не ты, плохо стало б...
— Откуда, Ефимка, сказок столько знаешь? Сам
выдумываешь?
— Не сказка это, дядечка. Шурум-бурумчики — оборотни.
Так их у вас кличут. Только и не оборотни они вовсе. Везде
шурум-бурумчики есть.
И в людях тоже. Залезут к кому-нибудь, и враз человек
злым становится, вреднючим да хитрючим...
— А какой он, шурум-бурумчик, обличием? Зверек али
червячок? А может леденец? Пососешь — и сладко.
— А ты не смейся, мастер Михайло! Их никто не видит.
Есть — и всё...
— Это вроде Бога? Все ему молятся, и никто не зрел?
— Шико-дрыко-мемелико-крендель-бубель-кирасор...
Тигли-мигли-фигли... — затянул юродивый и боком-боком, странно
изгибаясь, отступил от Михаилы, пропал в темноте.
— Эй, Ефимка, — крикнул вслед ему мастер, —
оставайся, куда ж ты,
на ночь глядя?
Но того и след простыл.
— Дела, — почесал затылок Михайло. — А ведь складно.
Ничего из ничего и не рождается. Даже эти, как их, шурум-бурумчики.
Вот в его, жизни попадались соблазны всякие. Только не позарился ни
разу на добро чужое, вот и отстали шурум... тьфу ты, слово-то... Да
неужто все сказки - выдумки? Быть такого не должно! Жили ведь и
раньте умельцы. Твори ли. А потом про чудеса другим сказывали.
Только ведь теряются вещи, а молва от деда к отцу, от отца к сыну,
от сына к внуку передается. Вот и про меч-кладенец... Баушка ему
сказывала. И так полюбилась сказка та, что под нее и засыпал. Не
из-за нее ли, выдумки той, на оружейную фабрику подался. Хотя куда
идти-то больше было? И дед там Богу душу отдал, и отец рано помер, и
мать руки на себя наложила...
страница 2 >>
|